Диссоциация, близость и MBT
Пролог
Когда смотрю на название, то сразу как-то пугаюсь фундаментальности и сложности того, о чем я хочу писать. Не только в этом тексте — скорее, в новом этапе своей практики, так как я сама еще не разобралась в теме близости, диссоциации и MBT, а мысли во мне уже живут в сыром виде пока еще не ментализированного опыта.

Но ментализация (осмысление) формируется и поддерживается в опоре на другого, и это может быть тем самым местом We-mode (совместного рефлексирования), где мы можем формировать в общее то, что еще недавно было индивидуальным. Поэтому я просто попробую начать.

Текст вышел длинным и местами проваливается в глубину, там расщепляется и заново сходится у поверхности, поэтому он разбит на три части, чтобы можно было свое погружение регулировать и периодически выныривать для паузы.
Часть I
Диссоциация
Я привыкла думать о диссоциации в контексте серьезного травмирующего опыта — как о некой способности нашей психики к функциональному расщеплению и отделению, подавлению эмоций, телесных реакций или воспоминаний в ответ на активирующие триггеры, чтобы сохранить целостность личности. И в терапевтической практике, работая со сложными кейсами, такую диссоциацию довольно сложно пропустить. Но недавно я познакомилась с новым опросником, измеряющим процесс, который называется диссоциация близости (The Assessment of the Dissociation of Intimacy).

Если копнуть в оригинальный перевод, то название будет звучать еще более тонко: диссоциация интимности, где интимность подразумевает под собой очень хрупкий слой нашего эмоционального, психологического и физического присутствия в контакте с другим человеком.

И такая диссоциация может быть более скрыта даже от внимания очень опытных клиницистов.

Как пишут в исследовании, интимность в отношениях является наиболее уязвимой областью в контексте травмы развития: чтобы сохранить целостность и оставаться в отношениях с Другим, ребенок вынужден «отрезать» от себя части собственного эмоционального опыта. Близость перестает быть безопасной и внутренне начинает восприниматься как источник угрозы, отвержения или оставленности.

Во взрослом возрасте клинически такая адаптация к «неадекватной близости» может проявляться в эмоциональной сглаженности в отношениях, несмотря на то, что сами отношения воспринимаются как безопасные, заботливые и надежные. Или в более интенсивном телесном переживании «как будто извне», например в сексуальном взаимодействии. Или в ощущении неполного присутствия рядом с другими. Или когда человек избирательно разрывает эмоциональное, телесное и когнитивное взаимодействие в значимых отношениях, которые предполагают взаимную уязвимость.

И это не про страх близости.

Страх близости обычно отражает осознанные опасения и тревогу ожидания сближения с другим, тенденцию избегать самораскрытия, чтобы предотвратить отвержение или потерю контроля. В отличие от этого, опросник (DIQ) фокусируется на разрывах в переживаниях, которые возникают, когда близость действительно происходит, даже у людей, которые сознательно желают близости или ценят романтические отношения. То есть человек одновременно стремится и хочет этого контакта, но, оказываясь внутри, что-то неуловимо начинает меняться в самой структуре его переживания.
Часть II
Запредельно близко
Как только устанавливается близость, человек может испытывать эпизоды эмоционального отключения или ощущения «неполного присутствия» рядом с другим: «Как будто физически я здесь, но мысленно я где-то внутри». Или внезапное оцепенение, деперсонализацию, субъективное ощущение «ухода» в присутствии другого человека: «Я словно онемела и не могла ничего сказать». Это может ощущаться неясным, но мучительным переживанием стыда: «Внутри я совсем не такой, как снаружи».

Такая диссоциация может наблюдаться у людей, которые не достигают порога расстройства личности, и мы можем даже не замечать ее у своих функциональных клиентов. И меня поражает эта неуловимость: даже имея хорошие, крепкие, стабильные связи (дружеские, любовные), человек может не присутствовать в них полностью, всем собой, и даже не замечать своего «ухода», много лет поддерживая иллюзию связи, опознавая такой контакт как «близость», при этом оказываясь во все большей изолированности и внутренней отчужденности, рискуя утратить уязвимые части своей идентичности в попытках ее же сохранить.

«Ампутация» от себя эмоционального опыта ведет к обеднению не только чувства связанности в отношениях с другими, но и в отношениях с самим собой. Это как болезнь: тихая, молчаливая, незаметная, пожирающая изнутри страхом увиденности и разоблачения, приводящая к сокрытию своего Я, расщеплению личности, эрозии Селф.

Часто диссоциация близости выражается в том, что мы теряем слова, которые хотим сказать и которыми можем описать свои чувства. Они стираются изнутри, будто кто-то проходится по ним ластиком.
В книге, которую я недавно читала, был отрывок, напоминающий этот процесс:
«Безмолвие одолело меня, как рак…
Я хотел сказать ее имя, но оно не произнеслось, оно было закупорено во мне — как странно, подумал я, как неловко, как горько, как грустно. Я достал из кармана ручку и написал на салфетке „Анна“.
… Слово „хочу“ я потерял одним из первых, из чего вовсе не следует, что я перестал хотеть: хотел я даже сильнее, чем прежде, просто мои желания больше нечем было выразить.
Я потерял „ко мне“ на вечерней прогулке с собаками, я потерял „славно“, пока цирюльник поворачивал меня лицом к зеркалу, я потерял „стыд“ — существительное и одновременно все производные к нему (вот уж действительно стыдоба), я потерял „носить“, потерял вещи, которые носил: „ежедневник“, „карандаш“, „бумажник“.
Вскоре „я“ было последним словом, которое я мог произносить вслух. Я бродил по улицам и повторял: „я, я, я, я“. „Налить тебе чашечку кофе, Томас?“ — „Я“. И что-нибудь сладкое? — „Я“. „Как тебе погодка?“ — „Я“. Ты какой-то расстроенный. Что-нибудь не так?»
Мне хотелось ответить „Конечно“, мне хотелось спросить: „А разве что-нибудь так?“ Но вместо этого я говорил „Я“.
А потом я потерял „я“, и немота стала полной.»

— «Жутко громко и запредельно близко», Джонатан Сафран Фоер
Часть III
We-mode
Сколько таких историй мы слышим в кабинете? Сколько из них происходит с самим терапевтом в жизни или даже на самой сессии?

Иногда это выглядит так: клиент говорит о чем-то важном, и мы ощущаем изнутри это приближение — и вдруг становится тихо.
Слова есть, но в них больше нет веса: как оболочки пилюль без лекарства, снаружи объемные, цветные — не догадаешься, что они пусты.
Можно почувствовать, как контакт между нами растворяется, и если уйти в этот момент в интелектуализацию, он исчезает окончательно.

Это может коснуться любого, так как у каждого есть опыт недостаточно точного отражения нашего Селф значимыми взрослыми: опыт неувиденности и нераспознанности, а значит — небезопасности «быть собой таким». Вопрос в том, начинает ли этот опыт преобладать над нами?

В результате диссоциации интимности формируются барьеры в отношениях и стратегии избегания и защиты, которые подрывают взаимность: самозащита начинает ставиться важнее взаимной сонастройки и присутствия. Несмотря на мучительное желание близости, человек никак не может к ней прикоснуться и при этом не понимает почему.

И, возможно, противоположность диссоциации близости — не в интенсивности чувств и не в глубине инсайтов, а в способности быть рядом с Другим, не исчезая и не теряя себя. И я всё больше думаю о том, что ментализация начинается не с понимания, а с разрешения себе оставаться живым, чтобы близость могла случиться.

В MBT мы называем этот процесс режимом «МЫ», или We-mode.
Когда два ума вместе удерживают и осмысляют личностно значимый, эмоционально хрупкий опыт клиента, когда терапевт не отгораживается теориями, мануалами, опросниками или упражнениями, а истинно присутствует рядом с клиентом эмоционально, открытый этому живому контакту, — тогда и рождается новый опыт быть с Другим.

Для клиента такой опыт часто первый. Для терапевта — постоянная практика выдерживания, скромности и доверия процессу.

Такая работа — большое мастерство, и я надеюсь им когда-нибудь овладеть.