Я долгое время рассматривала терапевтический альянс как необходимое условие для того, чтобы терапия случилась. Казалось бы, всё правильно, но я задумалась: насколько точно именно такое представление о значимости клиент-терапевтических отношений передает суть изменений в психотерапии?

К самому альянсу часто подходят технически, как к чему-то мануализированному: «Вот сейчас альянс настроим — и откроется канал эпистемического доверия, интервенции станут работать, поведение начнет меняться…» и так далее. Как к некоему предварительному этапу перед началом активного лечения. И, в целом, из исследований мы знаем, что это действительно так.

Без альянса и сформированного (а также проверенного разрывами и восстановлениями!) доверия к терапевту не будет необходимых условий безопасности для ментализации себя и другого. Но когда я думаю о терапии реляционной травмы, сформировавшейся в результате хронического пренебрежения, отвержения, эмоционального и физического насилия в детстве со стороны значимых взрослых, я думаю о другом:

Порой мне кажется, что в MBT мы слишком сосредотачиваемся на развитии ментализации. Мне очень нравится этот подход в своей ясной и чистой простоте терапевтического фокуса. Но в этой простоте кроется и неочевидная сложность: сама способность к ментализации возникает внутри отношений. И когда мы об этом забываем, терапия рискует превратиться в бесконечный тренажер этой способности.

И тогда я всё чаще думаю, что формирование опыта безопасных и надежных отношений — это не условие для терапии, а её суть.

Этот опыт — очень тонкая материя, по которой мы начинаем вышивать вместе с клиентом узор его внутреннего мира. Мы разглядываем бреши, изучаем старые узоры, оплакиваем утраченное и достраиваем новыми нитями те места, где вязь когда-то оборвалась.

Когда я только становилась консультирующим психологом, меня бесконечно поражал этот процесс. И до сих пор меня трогает то, как близко нас могут допустить к себе клиенты, доверяя нам самые уязвимые части своего внутреннего мира.

Они рискуют, открываясь нам эмоционально. Ведь даже в полном одиночестве, наедине с собой, бывает очень трудно спросить себя: «Что со мной? Почему мне так больно?» А делать это в присутствии другого человека — невероятно страшно.

А мы рискуем быть эмоционально ими затронутыми.

Ведь это большая ответственность — удерживать эту хрупкость и большая совместная работа — не разрушить её. И именно тогда психотерапия становится по-настоящему живой: когда она не просто происходит рядом с другим человеком, а переживается вместе с ним.

Быть встреченным, быть выдержанным, быть утешенным, быть рядом с кем-то, кто подлинно присутствует. Вот что я имею в виду, когда говорю, что контакт — это уже случившаяся терапия.

Травма привязанности возникает из очень раннего опыта одиночества и оставленности рядом с теми, от кого мы жизненно зависели. И в процессе моей практики в MBT я всё чаще думаю о том дефиците, который невозможно восполнить одной лишь теорией или техникой.

Эта мысль становится всё более явной и в современной психотерапии: происходит сдвиг от модели «исцеление через интервенцию» к модели «исцеление через отношения и совместно переживаемый опыт». Ведь для того, чтобы клиент нашёл в себе мужество заглянуть глубоко внутрь себя в присутствии Другого, ему необходимо поверить, что Другой действительно присутствует.

Для обоих это риск.

И именно в такие моменты нам, терапевтам, важно позволить себе этот риск — быть затронутыми.