Недавно натолкнулась внутри на мысль: зачем терапия, если я могу все сама?

Могу заметить, могу остаться, могу понять и оплакать.
Могу принять решение и даже начать что-то менять.

Так вот: зачем мне в этом процессе Другой, если я справляюсь?

Я подумала о терапевтах, которые умеют помогать не только себе, но и другим.
О клиентах, которые привыкли быть сильными и самостоятельными.
О всех нас, кто научился быть тем, кому никто не нужен, чтобы справляться.

На днях готовила занятие по привязанности и изучала статью о связи с нейробиологией. Там описаны процессы и области головного мозга, которые активируются при разных стратегиях привязанности, и то, как это влияет на нашу способность к резильентности (восстановлению).

Так вот: мои подруги, которые говорили, что уж лучше быть «избеганом, чем тревожником»,
в одном очень узком смысле оказались правы.

При деактивирующих стратегиях привязанности человек действительно может дольше сохранять когнитивный контроль и контролируемую ментализацию в условиях межличностного стресса, поскольку ему приходится сильнее опираться на себя.

Казалось бы – суперсила. Но за счет чего?
За счет того, что сама потребность в близости нарушается.

Эволюционно устроено так, что мы получаем утешение в отношениях со значимым взрослым, но если значимый взрослый раз за разом оказывается недоступен, ребенку приходится постепенно учиться уменьшать свою нужду в Другом и больше полагаться на себя в трудные периоды.

Чтобы не чувствовать боль, мы можем подавлять в себе переживания, уходить в изоляцию и дольше оставаться способными удерживать себя от сильных эмоций.

Но у этой стратегии может быть высокая цена.
Мы рискуем оказаться в одиночестве будучи среди людей и потерять кое-что очень важное: возможность обучаться друг у друга.

Мы узнаем о себе, о мире и о других людях сперва в ранних отношениях, а затем в более широкой социальной среде, такой как школа и институт. Но что, если изначально человек научился тому, что доверять этим знаниям небезопасно? Что если источник знаний ненадежен? Что если то, что я узнаю о себе от своих родителей, не соответствует моему собственному опыту?

Это одно из наиболее сложных переживаний, в котором ребенок пытается решить почти невозможную задачу: мне верить себе или человеку, от которого я завишу?

И тогда в одном случае может закрепляться: «моему собственному опыту доверять нельзя, другие знают лучше». В другом – «люди ненадежны, поэтому верить можно только себе».

Так могут формироваться нарушения эпистемического доверия – способности воспринимать социально передаваемую информацию как личностно значимую и заслуживающую внимания.

Это буквально готовность впустить в себя знание от другого человека и позволить этому знанию изменить что-то в моем собственном опыте.
И при нарушении этой способности может формироваться устойчивое эпистемическое недоверие (mistrust), или чрезмерная открытость чужому знанию (credulity).

Когда канал социального обучения сужается, наши прежние представления о себе, мире и других становятся все более ригидными. Они хуже обновляются новым опытом, даже когда окружающая среда уже не та, в которой когда-то приходилось выживать. Это может приводить к ошибкам восприятия социальных сигналов, к непониманию и трудностям эмоционального восстановления в периоды кризисов. Ведь мы помним: эволюционно мы учимся восстанавливаться в отношениях с Другим.

И тогда становится понятнее связь эпистемического доверия с резильентностью. Чтобы адаптироваться к изменениям и переосмысливать старый опыт нам недостаточно уметь выдерживать. Нам важно еще и уметь использовать новое знание и новый опыт от других людей.

И теперь представьте: такой клиент оказывается в терапии, и значимым Другим для него становится терапевт.

И вот тут начинается самое интересное.